Санкт-Петербург

ТРАМВАЙ И КАПУСТА

 

 На резких разногласиях между мамой и бабушкой, разногласиях по всем вопросам, начиная с воспитания ребёнка и заканчивая кулинарией, у меня неплохо получалось балансировать в детстве. 

Воздух становился горячим, когда на кухне оказывались две женщины одновременно, одна - молодая, полнокровная, громкая, а другая – старая, сухонькая, тихая, но очень упрямая. Импульсы противоречий, от плюса до минуса и обратно, протекали через нас с папой. 

Я, ребёнок, быстро научилась извлекать из сложившегося положения выгоду, а у папы, молчаливого, выдержанного человека, появились красные шелушащиеся пятна за воротом рубашки. 

С тех пор, как только раздавался звук ключа в замке входной двери, бабушка разворачивалась и мелкими шажками, не поднимая ног, шуршала из кухни в свою «обитель», комнатку, метров семи-восьми. На сгорбленной спинке морщился тёмный сарафан из шерстяной плотной ткани, вокруг жидкой шейки торчал стоячий, с оборками, воротничок блузы, плечики - узкие, а сама – маленькая, с вздрагивающими седыми колечками редких волос на, почти, лысой, голове, к которой, казалось, приклеены местами короткие завитушки. 

Мама, как правило, с порога громко выражала эмоции, но адресат, по поводу которого выплёскивались раньше чувства, отсутствовал. Нерастраченная часть доставалась мне, я, со слезой в голосе, объясняла, что учительница «несправедливо» поставила мне тройку, что учебник потеряла «нечаянно», что забыла раскрасить контурные карты не я одна, а весь класс. 

Наказание получала в зависимости не от «деяния», а от настроения мамы, которую уважали и побаивались остальные члены семьи. 

До моего рождения квартира, где мы жили, была коммунальной. Папа и бабушка теснились в одной комнате четырнадцати метров. Во второй комнате, которая стала потом бабушкиной, жил пожилой, пьющий человек, больной открытой формой туберкулёза, третью комнату, метров тридцати, занимала женщина-проводник, она работали сутками на железной дороге со своей напарницей, в выходные дни подруги устраивали, по словам бабушки, «пьяные оргии». 

Из родильного дома меня привезли к маме, но прописали в бабушкину и папину комнату. Мама развила бурную деятельность: добилась выселения туберкулёзника по причине «опасности соседства для ребёнка», и нам предоставили эту, вторую, комнату, там бабушка и поселилась после тщательной дезинфекции. Потом родители мамы прислали деньги, они жили на Кубани, и она уговорила проводниц переехать в свою комнату в гигантской коммуналке, хорошо уплатив за это переселение. 

Так мы оказались, благодаря маме, в отдельной квартире без туберкулёзника и «весёлых» проводниц. 

«Притирка» двух хозяек была болезненной, но после безмолвной папиной реакции на ссоры любимых женщин в виде псориаза, бабушка в совместных трапезах больше не участвовала, удалялась в комнатку. 

Когда родителей не было дома, скребла, мыла, готовила, убирала, стирала, со мной не разговаривала, наверное, чтобы не раздражать маму, ограничивалась короткими указаниями типа: «не кричи, разбудишь маму, папу, или соседей за стеной», «не топай, внизу живёт больной человек», «оставь в покое тарелки, разобьёшь», «не трогай швейную машину, сломаешь», «убери мамин кетчуп в холодильник, тебе его есть нельзя», «надень тёплую шапку». Последнее, перед выходом на улицу. 

Замечания её я ни во что, не ставила, но, чтобы информация о плохом поведении не дошла до мамы, кричала и топала тише, «ломала» швейную машинку втихаря, когда бабушка не видит, шапку и шарф снимала сразу же, как только выходила на улицу. В паровые же котлетки с гречневой кашей наливала кетчуп, пока «надсмотрщика» не было на кухне. 

Бабушка не жаловалась, и за это я испытывала некоторую благодарность к ней и чувство снисходительности, как к самому слабому члену семьи. 

Когда мне исполнилось 14 лет, настолько же самоуверенных, насколько и наивных, начиналось последнее десятилетие двадцатого века. В квартирах, с одноклассниками мы собирались слушать музыку, вместе со своим кумиром требовали, от кого не понимали, перемен. 

В окружающей жизни перемены, действительно, наступали. В печати появились, например, воспоминания, размышления людей, которые жили в нашем городе во время войны. Мемуары эти отличались от того, что рассказывали нам в школе или было написано в книгах, изданных до перестройки. Раньше изложение страшных событий имело единственный вариант, а, теперь узнали о голоде с разных сторон, о страхе смерти, о спекуляции, о предательстве и, даже, о каннибализме. Писали, что напрасно советские люди выиграли войну, что зря не сдали город, слишком много жертв. 

Вот, тут-то и зашевелилась в моей голове мысль, расспросить обо всём старушку-блокадницу, узнать, как получилось у неё  дожить до победы, в результате чего родился папа, а, потом, я. 

Как выяснилось впоследствии, вопрос этот интересовал не только четырнадцатилетнего подростка, лаборатории учёных и врачей работали над проблемой выживания человека без еды, воды, при страшном морозе зимой, в темноте, освещаемой лишь вспышками взрывов. 

Медики открыли «блокадный ген», сообщили, что он замедляет обмен веществ. 

Не буду спорить со специалистами, только, у меня, после одного разговора с бабушкой, есть свой вариант ответа и кажется мне, что не связан он с биологией или медициной. Читателю судить о том, кто прав. 

Квартира, которую деловая мама превратила из коммуналки в отдельную, находилась на острове. Он назывался и называется сейчас Васильевский, бабушка переехала туда после войны, когда вышла замуж за деда, умершего так давно, что, даже, папа помнил его плохо. Каждую неделю, в пятницу, на выходные дни, она стремилась в свой отчий дом, к двум сестрам, одна на два года старше, другая – моложе, хотела навестить сестёр и избежать столкновений с мамой, когда та дома. 

Иногда, я сопровождала старушку. У родителей на работе получалось в пору дефицита отоваривать талоны пожилых женщин, чтобы им не стоять в очередях в магазинах. Меня посылали тащить сумку с продовольствием. От этой обязанности восторга не испытывала, но не возражала «помочь слабым». 

Дом, где родилась и жила до замужества бабушка, большой тёмно-серый шестиэтажный, был построен в начале 20го века недалеко от железнодорожного вокзала на одной из центральных улиц города. Квартира – на 4 этаже. Лифт в доме обычно был неисправен или непригоден для использования. Хулиганы и «мешочники», приезжавшие продавать свой товар около вокзала справляли в кабине нужду, оставляя на стенах неприличные надписи. 

Случалось, открыв первую дверь в лифт, в виде тяжёлой металлической решётки, и потом вторую, из дерева, и, задохнувшись от зловонья, мы разворачивались и начинали медленное восхождение по лестнице. Высота потолков в доме была четыре с половиной метра, а толщина перекрытия - диаметр старинной деревянной балки, плюс черный и белый пол. 

Мой пожилой, вынужденный «скалолаз», часто останавливался передохнуть. Облокотившись на перила, тяжело дыша, оглядываясь на проходивших людей, бабушка жаловалась шёпотом, что прежде в каждой квартире были её знакомые, а теперь она никого в доме не знает. 

Третий этаж я понимала, как предел возможностей. Там она ставила сумку на подоконник, и несколько минут наблюдала за входными дверями квартир. Такого лица бабушки, как на злополучном третьем этаже, у нас дома я не видела, наверное, потому, что мы жили на втором. 

Наконец, добирались до четвёртого. 

В тот день дома оказалась одна из сестёр бабушки, она отдыхала после обеда. Бабушка, по-хозяйски, не как у нас дома, открыла своим ключом дверь в квартиру, заглянула в одну из комнат, удостоверилась, что сестра спит и велела мне «не кричать и не топать», чтобы её не разбудить. Мы сняли верхнюю одежду в прихожей, прошли в кухню, освободили от продуктов сумки, сели за стол. 

Предстояло выпить чашечку чая с пирожком «от хозяек квартиры», как это было обычно, и отправиться восвояси. Теперь я понимаю, старушки пекли пирожки специально к моему приезду, тогда же об этом не думала и никакого притяжения к дому с вонючим лифтом, заплёванной, в перестроечные годы, лестницей и запахом какой-то «древности» в квартире, не испытывала. 

Оставшись наедине с бабушкой в кухне, я решила расспросить о блокаде, здесь, за чаем, не беспокоясь, что войдёт мама и, прерывая нашу беседу, скажет начальственным голосом: «С вашими заслугами и регалиями, могли бы давно получить отдельную квартиру, уехать от туберкулёзника и двух пьющих женщин», на что бабушка возразит, что в городе этом большинство пожилых людей живут со времён блокады, государство не может им всем предоставить отдельное жильё. 

- Бабушка, у нас в школе ребятам, которые имеют родственников, переживших блокаду, велели написать сочинение на тему: «Самый памятный день войны», - начало беседы положено. 

- А что же будут писать те дети, у которых нет таких родственников? – поинтересовалась бабушка. 

- Самый памятный день их собственной жизни. 

У меня не было проблем с фантазией, могла придумать ещё много тем. 

После некоторого молчания, она рассказала, что день, который никогда не забудет, случился в самом начале войны. В соседний дом попала бомба, разрушив его полностью, этот же, в котором мы сидели, задрожал и закачался, готовый развалиться на части. В гостиной, перед обедом собралась вся семья. Какие-то секунды думали, что падают «в небытие», но дом удержался. А, отца её, моего прадеда, они потеряли, не выдержало больное сердце. 

- Работал машинистом на железной дороге, за всю жизнь мы, дети, не слышали от него, даже, слово «чёрт», такой хороший был человек, - вздохнула бабушка, - а теперь мат на улице, на каждом углу, - добавила она, вернувшись мыслями в наши дни. 

На этом военные воспоминания закончились. 

Отступать в мои планы не входило. 

- Бабушка, это не подойдёт для сочинения, где же здесь опыт выживания? Нет ни голода, ни борьбы за победу, может быть, ты вспомнишь ещё какой-нибудь день? 

- Далее, все дни, как один: работа. Разница, только, в том, что, сначала, ездила на завод, потом ходила пешком, а, с конца января сорок второго года, жила на казарменном положении, в цехе. Трамваи, видишь ли, не ходили. 

Последнюю фразу я слышала в разговорах бабушек-сестёр часто, будто бы замершие трамваи были одним из самых сильных воспоминаний о блокаде. 

- А где была твоя работа? 

Бабушка назвала отдалённый район, во время войны он был пригородом. 

- Как далеко приходилась идти? 

- Километров восемь… 

- Но, ведь, невозможно, голодному человеку каждый день преодолеть такой путь туда и обратно! - Возмутилась я. - А ближе работы не было? 

Этот вопрос был оставлен без ответа, как не имеющий смысла, потом, пояснила: 

- Я в институте работала, в химической лаборатории, это центр города, недалеко отсюда. В самом начале войны пришла разнарядка: кого-то из сотрудников - в эвакуацию, в Казань, продолжать исследования, кого-то - на военный завод, проверять качество запалов к снарядам, отправлявшимся на фронт. Мне поручили тестировать запалы. Завод построили за несколько лет до войны, при нём организовали испытательный полигон. 

Бабушка подумала немного, потом, предложив мне самой выбрать, что годится для сочинения, а что нет, поведала историю нескольких блокадных дней, объединив самым фактом своего существования, далёкое время и текущие дни. Рассказ, заставляющий меня взглянуть на «блокадный ген» не с медицинской точки зрения, остался в памяти, попробую повторить его. 

Начались минусовые температуры в октябре сорок первого, а закончились в апреле следующего года. Она осталась одна в квартире, в замёрзшем, голодном, расстреливаемом городе, полуживая и полумёртвая, почерневшая от голода, с опухшими ногами, потускневшими клочьями волос, забывшая день, когда мылась в последний раз. Братья и одна из сестёр воевали, вторую сестру с четырёхлетним сыном и матерью эвакуировали в Сибирь. 

В маленькой комнатке опустевшей квартиры топила каждый вечер печку, называемую, «буржуйка». Сначала ломала старые, шатающиеся венские стулья, потом распиливала ножовкой деревянные полки от книжных шкафов, разжигая огонь журналами и книгами. Дубовый паркет оставляла на потом, когда совсем закончатся силы. Один раз в неделю, в выходной день, доставала воду из проруби замёрзшей, в ледяных глыбах, реки, и везла её домой на санках в большом чайнике и эмалированном ведре. 

Остальное время, не считая короткого сна, работала. Шла пешком, по улицам, площадям, мостам и проспектам, засыпанным снегом, заваленным разбитыми кирпичами, падала, поскользнувшись, пробиралась между развалин домов, оглядываясь наверх, не упадут ли обломки, пряталась в подворотнях во время налёта. 

В тот день, утром, или это был конец ночи, под металлический треск будильника, выползла из-под нескольких одеял в, остывшей к утру, комнате, дрожа от холода, зажгла свечку. Оделась, выпила из алюминиевой кружки, прокипячённую вечером, воду, не успевшую стать совсем холодной, потому, что стояла на печке. 

- Господи, Иисусе Христе, помилуй нас, помоги, - неожиданно возникли в голове слова молитвы, которой учила мама в раннем детстве. Потом восьмилетней девочке объяснили в школе, что бога нет, и молитва, вроде бы, забылась, но, оказалось, что нет. 

Сил идти не было, дома оставаться нельзя. На заводе: люди, работа и жизнь,  в квартире – смерть. 

- Движение - вот, главное, что усвоила я за время блокады, если не можешь идти, ползи, - повторила она несколько раз, - те люди, которые хотели дома на диване дождаться победы, умерли все. 

У кого просить помощи, чтобы добраться до работы? Похоже, кроме бога, надеяться не на кого. 

Давно она не ела ничего, кроме куска хлеба и воды. Голод забрал мясо из тела, и приклеил кожу к костям, выпятив наружу костные образования, жилы и сосуды, хоть анатомию изучай. 

Ноги же распухли от голода, причём, неровно, одна, больше другой. Каждое утро она натягивала на них по две пары шерстяных носков, а потом валенки старшего брата, в другую обувь не помещались. Слабость и хромота превращали дорогу в пытку. 

Не вспоминала больше родственников, не думала о прошлом и будущем. Не сообразила, даже, попросить у бога главного, еды, думала про трамвай. 

Вагоны стояли с разбитыми стёклами на занесенных снегом путях, не трамваи, а скелеты, промороженные насквозь, внутри гулял ветер, на сидениях - сугробы. Затихли и троллейбусы. Автобусы служили на фронте. 

Скользили человеческие фигуры по городу, как тёмные тени. Здание оседало, за зданием, снаряды вздымали высоко вверх воду и лёд глубокой и сильной реки. 

Иногда, бабушка присаживалась отдохнуть на обломках чьих-то жилищ, и сразу же уплывала в сон, в нём становилось спокойно и тепло, но прохожие расталкивали, будили, чтобы не замерзла и не умерла в дороге, а она, в свою очередь, будила других, застывающих на ветру от голода, мороза и слабости. 

Пока шла, вспоминала, как летели над головой и пикировали в неё чёрные самолёты со свастикой. Бомбы упали на продовольственные склады. Заревом на половину неба горели мука и хлеб, жарко было лицу от горячего ветра, расплавленный сахар тёк по мостовым. Как много тогда пропало сахара и других продуктов, сейчас она соскребла бы их с земли… 

Иногда в пути встречались знакомые, здоровалась шёпотом синими губами, и видела, как вздрагивали люди, знавшие её раньше, как не могли скрыть удивления. Тогда, полуживая, но, всё-таки, женщина, она стеснялась того, как выглядит. По тому, как встречные опускали глаза в землю, догадывалась, что приговорена. 

- Приговорена, и приговор может исполниться сегодня, но кому об этом сказать? Некому. 

Начальник цеха, казалось, ничего не понимает и не видит вокруг, кроме того, чтобы «давать план», то есть снаряды для фронта, широкоплечий «орёл», мягко, выговаривавший букву «г», «залетевший» на завод несколько лет назад откуда-то с верфей Николаева или Ейска. 

Удивительно, но бабушка ошиблась на его счёт. Сам ли заметил начальник, или кто-то подсказал, но, именно, в день, когда она прошептала слова молитвы, услышала приказание: 

- Вот что, дорогая моя, оставайся-ка жить здесь, на казарменном положении, нечего ходить каждый день по городу домой и обратно. 

Сказал, но тоже, отвёл глаза. Она поняла: что-то в её лице пугает людей. Приговорена… 

Теперь ей предстояло ночевать в цехе, на нарах, недалеко от «изделий». Закончилась изнуряющая ходьба, а сколько ещё ей было отпущено жизни, которая мерилась теперь нормами для проверки запалов, оставалось неизвестным. 

Протянув ещё некоторое время, бабушка обнаружила за заводским, запылённым окном, перекрещенным, крест на крест, полосками бумаги, что сосульки начали терять себя под солнцем, появившемся после затяжной зимы. 

Сошёл снег, выжившим, работникам предложили сажать овощи на испытательном полигоне, который превратился в поле с воронками от снарядов, живой травой, крапивой, одуванчиками. Поле простреливалось немцами, поэтому предоставили выбор: сажать, и рисковать, погибнуть от пули или не сажать, и, возможно, умереть от голода. 

Всё шло к последнему варианту: опухшие ноги дрожали сильней, подгибались колени, не получалось, как прежде, отталкиваться от земли, только скользить. Плохой признак. Так, что выбора не было.

- Будь что будет, - подумала она и поплелась, качаясь на ветру, сажать капусту и картошку. 

Целую картофелину в землю не клали, каждый клубень, драгоценный груз, вывезенный с Большой земли, резали на несколько частей. Наклонившись над грядкой, у бабушки получалось незаметно положить в рот и жевать шатающимися зубами, один или два куска, начинающей прорастать, картошки, а потом спрятать ещё пару кусков в шаровары, в длинную штанину, за резинку у щиколотки, сварить их дома и съесть. Пули свистели над спиной и головой. 

Из крапивы научились варить щи, делать салат из молодых листьев сныти, одуванчиков. Люди на заводе стали немного оживать. 

Изредка, по выходным дням, бабушка выбиралась домой присмотреть за квартирой, побыть в комнатах, не отогревшихся после холодов, открыть окна, впустить свежий воздух, сесть в кресло, закутавшись в одеяло, закрыть глаза и представить, что вокруг мирная жизнь. 

Словно, после наркоза проступали воспоминания: мама, живой папа, сёстры, братья, племянник. Не год миновал с тех пор, как их не видела, а целая жизнь. Или она - по другую сторону жизни и теперь смотрит на всё с той стороны? 

Во второй половине лета созревающие овощи, солнышко и легкий ветерок на бывшем полигоне начали возвращать силы, а, вместе с ними, и вкус к жизни. Дома позволяла себе мыться в тёплой воде, в тазу, снова завились в пышные локоны каштановые волосы, оживали глаза, в обрамлении теней, нарисованных голодом. 

Осенним днём, в выходной день, поднимаясь по ступеням родного дома, бабушка встретила подругу, сидели за одной партой в школе, бегали друг к другу по лестнице, делились секретами. Её семья жила в точно такой же квартире, но этажом ниже, на третьем. Мама подруги преподавала в их школе историю, отец был главным инженером на каком-то заводе, заметным в доме человеком, с ним трудились и её братья, и муж. На фронт их не призвали, что производил завод, не было известно, тогда умели хранить секреты, но знали все в доме, что у них - «бронь». 

Молодая бабушка считала, что подруга, тоже историк, и её мать должны были уехать в эвакуацию с их, непригодной во время войны, специальностью и захватить с собой бабушку, но остались дома поддерживать мужчин. Серьёзная ошибка, когда это поняли, кольцо блокады сомкнулось, дальше мужчинам пришлось делить с женщинами свой паёк. 

- Роковая ошибка, - расстроенно подумала молодая бабушка, взглянув на подругу. 

- Как ты? - спросила интеллигентная соседка с третьего этажа, не привыкшая сначала говорить о себе. Из нежной голубоглазой, с пепельными волосами женщины, она превратилась в старого голенастого, горбатого ребёнка с безнадёжным взглядом. - Нам так плохо, - жалобно продолжала женщина, не дождавшись ответа от, не нашедшей слов, подруги, - все ослабли от голода, потеряли интерес к жизни, уже нет сил, ходить на работу, мы ничего не хотим больше… 

- Не говори так! - Прервала её бабушка, пережившая много страшных минут зимой. - Не говори так и не думай! Подождите, потерпите одну неделю, у меня на заводе есть капуста, представляешь, свежая капуста, я сама её вырастила на полигоне, принесу вам целый кочан, это будет в следующий выходной, подождите меня. 

В понедельник завод получил заказ на экспериментальную партию снарядов, пришлось работать две недели без выходных допоздна.

Город чуть-чуть оживал, ещё весной на улицах появились движущиеся трамваи, однако, до завода не доходили, на конечной остановке этого маршрута был фронт. 

Не через неделю, а через две, утром бабушка вышла с завода. В руке - матерчатая сумка с грузом. Старалась идти, быстро. Одна улица, вторая, третья, четвёртая, поворот, мост, площадь, сквер. Теперь недалеко. Она ела капусту уже второй месяц, перестали шататься зубы, спала опухоль с ног. Сейчас, сейчас, она должна успеть, второй этаж, третий, квартира. Постучала, не ответили, дверь не заперта. Бабушка вошла. Все дома. 

Переходя из одной комнаты в другую, она наклонялась над каждой кроватью, над каждым диваном. В ком-то должно найтись, пусть слабое, свидетельство жизни! Нет, не нашлось. Три женщины и четверо мужчин, любившие друг друга, сначала делили паёк, а потом, так же честно, разделили смерть, все получили поровну. 

- Не успела… Не успела! Это я виновата! Не успела. Всего неделю назад, возможно, они были ещё живы! Виновата, очень виновата! 

Как долго, выйдя из квартиры, стояла на лестничной площадке третьего этажа, бабушка не помнила. 

- Если бы трамваи ходили, я бы, конечно, привезла им этот кочан на неделю раньше, - закончила она рассказ, и лицо сморщилось. 

Тем не менее, я посмела задать ещё один вопрос, он был жестоким, но очень интересовал меня, прошу читателя простить четырнадцатилетнего подростка. 

- А как же капуста? Ты съела её? 

- Что ты! Не могла притронуться, как бы не была голодна! Когда вышла из дома, у ворот стоял мужчина. Если сквозь лицо человека проступает череп, он уже не жилец, так мы считали тогда. Но и я зимой, наверное, выглядела так же, а выжила. Мужчина менял тельняшку на еду, я отдала ему кочан. 

- Отдала целый кочан капусты постороннему, чужому человеку в блокадном городе?! 

- Да. 

Я была потрясена расточительностью, мама бы продала. 

- А тельняшку не взяла? Для чего тебе тельняшка, сколько их тогда было на каждом живом моряке и на …, -  любопытство ещё не было исчерпано, деликатности не доставало. 

- Тельняшка не нужна, конечно, но взяла. 

- Для чего? 

- Человек же не милостыню просил, а продавал тельняшку, я купила. Зачем его унижать? 

Именно, в этот момент, я не поняла, заметьте, а почувствовала, почему бабушка осталась жива. 

Ещё некоторое время в чистенькой кухне, давно требующей ремонта, в загаженном доме, среди распадающейся страны, размышлял четырнадцатилетний человек, как повезло много лет назад замученному голодом мужику, и как он удивился, должно быть, тому, что понадобилась какой-то странной женщине, среди бомбёжек, голода и горя, его, совсем, даже, не новая, тельняшка.... 

Это был исчерпывающий материал для придуманного сочинения, я получила ответы. 

Бабушка дожила до девяносто двух лет. На болезни не жаловалась, ела мало, не принимала лекарств, не мерила давление, не верила врачам. Наверное, устала: ослабла, не вставала с постели два дня, а, потом, не проснулась утром в своей конуре в семь квадратных метров. 

Миновали «лихие» годы, вернулись к нам самые горькие праздники: день победы и день снятия блокады, а по улицам проходит теперь «бессмертный полк». 

Но не взрывы, не танки, не самолёты, пикирующие в людей, видятся мне во время торжеств, а очень маленькая, так и не пополневшая, женщина, без прежней легкости уже, поднимающаяся по широкой парадной лестнице старинного питерского дома. Женщина останавливается передохнуть этажом ниже той квартиры, в которой жила когда-то, и куда спешит к родственникам. 

На лестничной площадке - громадное трёхстворчатое окно с исписанным и изрисованным подоконником, на нём - ее, старого образца, сумка с громко щёлкающим замочком, напротив широкие двойные двери, каких не бывает в современных домах, четыре квартиры, четверо дверей. Тяжело переводя дыхание, она смотрит всегда на одни. Двери закрыты, но даже, если и откроются, оттуда не выйдет ни один человек из той дружной семьи, которую она знала когда-то, никто из тех, кто жил там до войны и не собирался ни воевать, ни умирать. Женщина качает головой и вздыхает: «Трамваи не ходили», она всё ещё считает себя виноватой в том, что в этой квартире поселились совсем другие, незнакомые ей, люди.   

        

     
Заполните обязательное поле
Введите код с картинки
Необходимо согласие на обработку персональных данных