Санкт-Петербург

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТЕЛЕВИЗОРА И НЕ ТОЛЬКО

 

 Мать и сын

Существовало, по крайней мере, три темы, на которые с Валерией Михайловной говорить не следовало, это: возраст, болезни и лекарства.

Слово «доживать» ей не подходило. Оказавшись на пенсии, в шестьдесят, предпочитала просто жить, перемещаясь между фитнес клубом, выставками художников, театрами, филармонией, греческими или итальянскими курортами. Обожала делать подарки внукам, встречаться с подругой в кафе. Ей хотелось успеть всё то, что пропустила, пока была занята на работе, а муж ничего не хотел и никуда не спешил.

- В девятнадцать, если выходишь замуж за человека, старше на десять лет, разница в возрасте так не чувствуется, как сейчас, когда ему уже 70, - размышляла, когда сидела с подругой в концертном зале или ехала в экскурсионном автобусе.

На то, чтобы «просто продолжать жить» требовались средства. Мужу было достаточно денег, а ей всегда не хватало, поэтому и приняла решение сдавать в аренду жильё сына, уехавшего недавно работать в Штаты, в университет.

- Я не собираюсь отказываться от возможности заработать, - объясняла она супругу.

 Муж удивлялся:

 - Пенсия у меня приличная, у тебя поменьше, но накопления есть, и Федя не откажется помочь, если что случится. Как можно в свой дом пустить жить чужих людей?

- Конечно, тебе ничего не нужно, кроме телевизора, футбола и рыбалки, а у меня, помимо фитнеса, ещё экскурсии по старому Петербургу, филармония, где должна выглядеть соответствующе. У сына двое детей, он, итак, работает на износ.

- Хорошо, делай, как знаешь, но меня к этой авантюре не привлекай.

Разногласия эти и стали причиной того, что в погожий апрельский день она стояла одна под аркой дома, где находилась квартира сына.

- Если уж тебе что-то придёт в голову, не отступишь, пока своего не добьёшься, и все должны тобой заниматься, - вспоминала упрёк мужа, когда выходила из дома.

- Я к тебе, заметь, не обращаюсь, - получил ответ, и отправилась решать задачу сама.

Как это ни странно, но у неё получилось три дня назад удачно сдать в наём квартиру немецкому инженеру, работающему в, известной по всему миру, фирме, открывшей недавно свой филиал в этом городе.

Вместе с немцем, представительным мужчиной, лет сорока, въехала в квартиру русская девушка, не старше двадцати, стандартно худенькая, со стандартно причесанными осветлёнными, волосами, подстриженными каскадом, и стандартным макияжем на, возможно, симпатичным, от природы, и лице.

Именно, она, очаровательно картавя, попросила жидкокристаллический телевизор в спальню взамен большого, старого, с электронно-лучевой трубкой. Немецкий инженер подтвердил кивком головы, поскольку не владел русским.

- Купим себе новый на полученные от немца деньги, а наш отнесём арендаторам, он уже пять лет работает, - поставила в известность Валерия Михайловна супруга относительно плазменного экрана в гостиной их благополучного жилья.

Мужчина промолчал, третий день его мучила гипертония, он не собирался идти таскать телевизоры или спорить. 

Итак, перед Валерией Михайловной встала задача поменять местами телевизоры, находящиеся в разных квартирах, от одной до другой минут семь ходу.

С целью найти подходящего грузчика, Валерия Михайловна зашла в магазин «Продукты», расположенный в доме, где находилась сданная в аренду квартира сына, около той самой арки, под которой теперь стояла. Из продуктов в магазине продавались, лишь, напитки, расставленные в холодильники, вдоль стен, вино на полках, чипсы, да мороженное. Покупателей не было. В апреле, в Питере, никому не требовалось выпить холодного пива, чтобы остудиться, до жары было еще далеко, если она, вообще, наступит грядущим летом.

- Ой, да, грузчик есть у нас, сейчас придёт, - обрадовалась посетительнице приветливая продавщица, - отнесёт вам, что надо, и куда надо. Он у нас молодой, красивый, высокий, Геракл, честное слово, донесёт в лучшем виде, и вышел-то, сказал, на пять минут.

Женщина-продавец, как и Валерия Михайловна, крашенная блондинка, но моложе лет на пятнадцать, не имела ни солидности, ни, уверенности в себе, в отличии от хозяйки телевизоров. Она продолжала говорить без остановки с простоватой искренностью, в глазах светилось желание, чтобы люди обратили внимание на то, какой она добросердечный человек, но никого это не интересовало, и Валерию Михайловну, тоже.

- Интересно, что делает в небольшом магазине, где и прибыли-то никакой, наверное, нет, на должности грузчика «молодой, высокий и красивый»? - подумала про себя бывший главный бухгалтер, вежливо слушая болтовню соскучившейся по общению, женщины.

С каждой минутой ожидания возвращения "труженика" на рабочее место, этот вопрос всё более прояснялся. Выскочивший, на пять минут, отсутствовал уже около часа. Вежливо дослушав историю о том, как продавщица продала спиртное мальчишке без паспорта, (он настойчиво просил), и какое понесла наказание за эту подставу полиции, Валерия Михайловна, покачав сочувственно головой, вышла из магазина продолжить ждать на улице, на солнышке.

На ней были серый тёплый дорогой спортивный костюм, стёганная, тёмно-синяя жилетка и шапочка из мягкой шерстяной пряжи, крупной вязки, под цвет жилетки, модная в этом сезоне.

Уже год миновал с тех пор, как она покончила с бухгалтерской работой, нервотрёпкой, связанной со сроками сдачи отчётов, головной болью по поводу новых указов и распоряжений, а, главное, проблемой, как выкрутиться и не допустить разорения фирмы хозяина. Теперь, отдохнув немного, она казалась себе посвежевшей, сильной, энергичной.

Под этой же аркой, она заметила человека, молодого, но не мальчишку, лет двадцати трёх, худого, невысокого, судя по внешнему виду, азиата, одетого бедно, во все черное, в лице какое-то неблагополучие, а туловище слегка подрагивало под легкой одеждой. Собственно, он не стоял, а подскакивал все время, на одном месте то ли от холода, то ли от нетерпения, одновременно выясняя что-то по мобильнику.

- Почему бы не обратиться к этому гастарбайтеру, он, конечно, не Геракл, интересно, сколько возьмёт? - оглядела Валерия Михайловна тощую фигурку.

От немецкого инженера она получила за аренду квартиры немало, но не в правилах главного бухгалтера «бросать деньги на ветер». Над её расчётливостью, результатом кропотливой многолетней работы по сведению баланса, посмеивался муж, боялся «заразиться». 

- Или, подождать пока, обещанный продавщицей, красавец, все-таки, появится на рабочем месте? – продолжала размышлять бухгалтер.

Человека азиатской внешности звали Садык, не жажда приключений занесла его в северный мегаполис чужой страны из небольшого кишлака под Ташкентом, а, как верно предположила Валерия Михайловна, мысленно назвав его гастарбайтером, поиски работы и денег.

Дома с трудоустройством не везло, и не только ему, почти, всем из их класса. Промаялся так года три, и его дядя, двоюродный брат матери, всего на 7 лет старше Садыка, сказал, что в России, в этом городе, для них есть место на стройке. У Садыка не было строительной специальности, дядя пообещал, что ему доверят убирать строительный мусор.

Садык старался, убирал мусор на стройке до поздней осени, и даже послал немного денег маме. Потом наступила зима, ему предложили отбивать от стен старую плитку в большой комнате-ванной, в доме на главной улице города, он снова заработал немного. А потом дядя позвал ломать стены в подвале какого-то здания.

Садык работал неделю, а получить деньги не успел. В подвал пришли полицейские, и арестовали, всех, кроме него. Он находился в самом дальнем помещении, и, когда услышал крики, вылез, на всякий случай, через щель, в забитом подвальном окне, настолько узкую, что до него этим лазом пользовались только коты.

Так проявил сообразительность и остался на свободе, благодаря тому, что в ЖЭКе не хватило одной доски, чтобы полностью заколотить подвальное окно, лежащее на уровне грязной мостовой.

Двоюродный дядя пропал, работы не было. Жил Садык, с несколькими земляками, в маленькой трёхкомнатной квартире, далеко от центра города. В каждой комнате стояло по пять-шесть раскладушек и вечером, чтобы лечь спать, жильцы переступали друг через друга.

Добраться от станции метро до квартиры можно было пешком, минут за двадцать, но, в этом случае, путь лежал через православное кладбище, там идти Садыку было неприятно, если же обходить кладбище, то на это требовалось минут пятьдесят или целый час. Он всегда бежал короткой дорогой, чтобы скорее промелькнули кресты на могилах, и чтобы согреться, потому что ещё осенью наступили холода, о которых он раньше не подозревал.

Зимой один из земляков принёс откуда-то мешки, со сгнившими: изюмом и курагой. Хотели просушить, продать и немного заработать, но не получилось. Из мешков выползли прозрачные, деловые, хорошо организованные, муравьи, и шустрые тараканы. Насекомые не ограничились одной квартирой, в которой жил узбеки. Муравьи проложили дорожки по всему дому, а ошалелые тараканы появлялись то в кухнях, то на лестничных площадках. Взбешённые жильцы дома провели следствие, обнаружили источник неприятностей, и велели хозяину жилья выгнать неаккуратных квартиросъёмщиков.

Завтра утром Садыку, вместе с соседями, нужно было внести деньги за аренду другой квартиры. Не хватало одной тысячи рублей. Он суетился, как мог, брался за любую работу. Если до вечера не заработает тысячу рублей, негде будет спать следующей ночью, негде спать замерзшему, во всем чёрном, маленькому человечку, с раскосыми глазками в темных тенях и серым от неприятностей лицом. Место, куда он все время пытался дозвониться, было его последней надеждой.

Кому звонил, не знал, и что должен взять у того, кого никогда не видел, не ведал, известно было только то, что полученное необходимо отвезти по адресу, который назовут, за это обещали пятьсот рублей. Велели приехать к этому дому, позвонить и ждать. На вопросы его, по мобильнику, отвечали, но он не понимал, что, и обрывали разговор. Неудачный день, для безработного, вконец, обедневшего Садыка. Сегодня он вообще ничего не ел и уже потратился на два жетона метро, а заработать не получалось. Тоска по дому, по солнцу, по ласковой маме отражалась на жалком лице, подпрыгивающего человечка, не отнимающего от уха мобильник.

Когда учился в школе, по русскому ему ставили пятёрки. Языки давались легко, думал, будет свободно понимать и говорить в этой стране, но, оказалось, ошибся. На русском, который изучал, с ним не разговаривали. Слышал неизвестные слова: гастарбайтер, твою мать, эфэмэс. И теперь не понимал, что отвечали по мобильному телефону, и почему давали отбой. Стоял под аркой, ничего вокруг не замечая, подпрыгивая от холода в старой, искусственной кожи, чёрной куртке, чёрной вязаной шапке, в чужих, великоватых для него, тоже чёрных, штанах-пузырях, маленький узбек, приехавший из кишлака, где всю зиму светило тёплое солнце.

На детской площадке, во дворе, за выпивкой убивали время мужчины с красными лицами. Проходя через двор, Валерия Михайловна узнала одного из них, сидели за одной партой во втором и третьем классе, им, даже, было интересно вместе, но, он остался на второй год...

- Лера, привет, ты, ведь, Лера? – обратился к ней бывший сосед по парте: сначала, непослушный ребёнок, потом нагловатый юноша, затем испорченный вином и грязными женщинами мужчина, а, теперь, просто опустившийся человек, - иди посиди с нами, поговорим.

- Спасибо, Володя, мне некогда, - ответила женщина, долгие годы наблюдавшая за метаморфозой одноклассника, потому что жили они в одном микрорайоне.

- Если бы нужно было нести только старый телевизор, возможно, дала бы подзаработать мужчинам на следующую бутылку, но большущий, плоский, дорогой - пьяным доверить нельзя. Да, и не хочется вступать в денежные отношения с Володей, потом от него будет не отвязаться, - размышляла Валерия Михайловна.

Между узбеком и пожилой женщиной под аркой находилось ещё одно существо, которое никого не интересовало, кроме, разве что, мальчишек, но они тусовались в соседнем дворе на мини футбольном поле. Существо было котом «помоечного» вида, серым крутолобым, щекастым, с порванным ухом. Он не имел ни хозяев, ни имени, просто Кот. Сначала прятался за скамейкой, на которой пьяницы закусывали колбасой водку. Принюхавшись, он признал колбасу несъедобной и направился на улицу в поисках пищи, однако, остановился, предчувствуя неприятности от спешащих мимо людей и пролетающих машин.

Красавец, трудившийся грузчиком, «завис» где-то, по-видимому, надолго, а молодой азиат всё звонил и переспрашивал что-то по телефону,

Женщина постояла, и терпение кончилось.

- Простите, - обратилась она к азиату, - не могли бы Вы мне помочь? Нужно отнести телевизор из этого дома, в другой, который расположен недалеко, только четыре здания пройти.

На самом деле домов было семь, но ей хотелось поскорей покончить с этим делом.

Молодой человек с трудом отвлекся от своих мыслей и проблем. Он не заметил, что продолжительное время они стояли вдвоём под этой аркой, не считая кота, и не понимал, чего от него хотели.

- Какой тупой гастербайтер, - подумала Валерия Михайловна, и ещё раз медленно повторила вопрос.

Похоже, парню было не до неё, на лице появилась гримаса. Наконец, дошло.

- Харашо, мать, я памагу, но мне нужно пазванить.

Валерии Михайловне неприятно было, когда на рынках или около лотков её называли «мать», впрочем, как и «девушка», но воспитывать кого-либо она не собиралась, а желания подзаработать в азиате не заметила.

- Похоже, он достаточно богат, и в деньгах не нуждается, - съязвила про себя Валерия Михайловна, глядь на нищенскую одежду и допотопный мобильник.

- Может быть, будем нести, и дозваниваться, здесь, ведь, рядом? – попросила она ещё раз, не зря муж смеялся, если надо, напряжёт всех вокруг.

- Харашо мать, куда идти? – парня удалось-таки, уговорить.

Они вошли в парадную, рядом с аркой и поднялись на третий этаж в квартиру сына, где поселились жильцы. За ними, на всякий случай, пошёл кот. Валерия Михайловна придержала дверь, пропуская его, предположив, что он живёт в одной из квартир.

Немца не было дома, русская девушка открыла дверь, в прихожей стоял старый телевизор, вынесенный из спальни, и рядом большая сумка, которую хозяйка квартиры приготовила заранее.

Азиат, напрягшись, с трудом поднял телевизор и поместил его в громадную сумку, спустил с третьего этажа на первый, останавливаясь и отдыхая после каждого пролёта. Когда вышли во двор, передал Валерии Михайловне вторую ручку от сумки, понесли вдвоём.

Для женщины груз был чувствительным. Она посмотрела на скамейку во дворе, где только что выпивали мужчины, и готова была согласиться на любую помощь, но скамейка оказалась пустой.

- Интересно, сколько он с меня возьмёт? – спросила себя главный бухгалтер, - мы, ведь, вдвоём несём. Мифический грузчик-силач, наверное, один бы дотащил, и больше тысячи не взял, но, как долго его ждать?

- Вы откуда приехали? – начала разговор женщина для приличия, потому, что глупо вдвоём тащить сумку и всё время молчать.

- Уззбэк, – был ответ.

- Давно здесь живёте?

- Одын год. Сначала думал, сразу поеду назад, а тэпэр привык. Когда встрэчай добрый чэловэк, хочу долго здэсь быть, когда злой, хочу уэхат.

- Понятно. И где же Вы живёте в этом городе?

- Далэко, – он назвал отдалённый район, - у нас там даже казахы живут. Я нэ, как другые люды, ни разу нэ сказал ему, что он казах.

Из этой фразы женщине стало ясно, что есть какой-то рейтинг, по которому узбек считал себя выше казаха, и поняла ещё то, что город дал почувствовать человеку его положение.

- Давайте отдохнём немного, я поменяю руки, - попросила Валерия Михайловна, для меня это тяжело.

- Старастт нэ радастт, - произнёс узбек и в первый раз улыбнулся, как победитель, наконец-то, у него получилось применить, полученные в школе, знания. Посмотрел, какое впечатление на женщину произвело его глубокое знание языка и пословиц, - я русский в школе учил, хорошая отметка.

Валерия Михайловна вздрогнула.

- Неужели я выгляжу совсем старухой? - но не обиделась, а философски отнеслась к наивной бестактности бесхитростного человека.

Узбек в одиночку, напрягшись из последних сил, поднял на, опять-таки, третий этаж груз и чуть не умер на лестничной площадке около входной двери, как показалось хозяйке телевизора по его покрасневшему лицу. Стало жаль его. Дверь открыл муж, высокий, широкоплечий, интересный когда-то, мужчина, с бледным лицом и отёками под глазами. Держась за затылок, он подал большой плоский экран, помещённый им в самодельную коробку, и обмотанный скотчем так, что коробка имела две ручки из скотча, с разных сторон, на ребрах телевизора, чтобы было удобнее нести вдвоём.

- Сколько я Вам должна? – спросила женщина, соображая, что сейчас может разменять деньги у мужа, ведь у неё тысяча рублей одной купюрой, а ущербный узбек тысячу, по её мнению, не заработал. Разве что, рублей пятьсот, не более.

- Нэ сколько, мать, - узбек удивился вопросу. - Я нэ могу взять дэнэг у старой женщины

Муж, усмехнувшись, обратил своё породистое лицо к жене, которая каждое утро кокетливо спрашивала его, как выглядит, и он отвечал: «Превосходно», а потом посмотрел на узбека, парень понравился хозяину квартиры.

Валерия Михайловна и без этих слов поняла, что не следует ждать от узбека галантности, он должен помочь с телевизором.

- Жаль только, что сказал это при муже, - подумала она, и, вдруг, до неё дошёл смысл фразы.

- Как же так? Вы ведь выполнили мою просьбу, вы заработали, бесплатно никто не трудится в наше время…, - попыталась настаивать бухгалтер.

- Нэт, мать, - железный отказ молодого человека, обсуждать с ней этот вопрос он больше не собирался.

Стало ясно, денег узбек не возьмёт, с самого начала он не собирался зарабатывать, а пошёл только помочь.

- Вы один живёте? – спросила Валерия Михайловна на обратном пути, пытаясь понять, под каким соусом всунуть деньги, неприспособившемуся ещё к жизни в местных условиях, человеку. Телевизор этот был лёгким, но большим, нести неудобно.

- Одын не могу, дорого, с родствэнник, много.

- А кто Вам готовит еду, сами?

- Сам, да, научился дэлать лепёшка, – помолчали, - когда здэсь солнце будет, а? - тоскливо спросил Садык, - надоело, что погода такая.

- Так вот же солнце, - удивлённо ответила женщина, показывая на ненавязчивые лучики, пробивающиеся сквозь облака, - в прошлом году снег лежал до конца месяца, а сейчас, мне кажется, тепло, хороший апрель.

И подумала:

- Как парню неуютно, где-то мать о нём беспокоится, как я о сыне и внуках.

Они донесли телевизор и вручили «игрушку», обрадованной девушке, тоже игрушке.

- Спасибо, - сказала Валерия Михайловна, когда вышли из дома, - я не буду платить за работу, но хочу подарить тебе ужин в кафе.

Тут она, в свою очередь, проявила наивность, полагая, что человек, носивший чужие штаны, имеющий сомнительную надежду на ночлег, захочет потратить деньги в кафе.

Узбек уже достал мобильник, чтобы снова звонить, и тут до него дошло.

- Пойди и хорошо поешь, ладно? Ты не можешь отказаться, это подарок, - повторила женщина и протянула тысячную купюру.

- Спасыбо, мать, зачэм? – растерялся Садык.

- Бери, бери, подарок.

Вдруг, неожиданно, он понял, что проблема его решена, аллах послал ему необходимую сумму, и из тоскливого, неблагополучного парня, тут же, превратился в абсолютно счастливого ребёнка.

И тысяча эта, так обрадовавшая азиата, показалась бухгалтеру на пенсии не «выброшенной на ветер», а потраченной с пользой, как никакая другая.

Она шла домой, довольная тем, что накормила сына другой женщины, воспитавшей хорошего человека, и тревожащейся где-то, за него, как и она, за своего Федю.

 

Три чудесные баночки

 

- Какой ховошенький котик, кто тебе ушко повъедил? – услышали Садык и Валерия Михайловна голос стандартной девушки, когда спускались по лестнице, закончив перенос телевизоров, – ты, навевное, говодный, кис, кис, кис.

Котяра, прятавшийся под тёплой батареей парового отопления, нерешительно вылез и прошёл в прихожую. Имея большой жизненный опыт, он не ждал от девочки подвоха, но, на всякий случай, был всегда настороже.

- Сейчас тебя наковмлю, - порывшись в холодильнике, она извлекла две баночки, всего их было три. Одна показалась девушке слишком маленькой для солидного представителя кошачьих.

Баночки - это отдельная история, они попали в холодильник не из соседних магазинов, как это можно было бы предположить, а приехали издалека.

Немца, их хозяина, звали Ральф. Он был серьёзным, уважаемым в фирме человеком и согласился на эту двухгодичную командировку, потому что его приятель, работающий вместе с ним, англичанин, Дэвид, внешне не такой интересный как Ральф, добродушный, полноватый, тоже не женатый, посоветовал ему обратить внимание на русских женщин. Ральфу ни в Германии, ни в Англии, где он тоже, в своё время, работал, не везло с женщинами, и невозможно было понять, почему.

Его внешность, прекрасная одежда, высокое образование, престижная работа, музыкальный слух и культурный секс должны были гарантировать успех. Но женщины уходили от него. Он не понимал причину их претензий. Почему он, доставляющий им удовольствие от общения с собой и потрясающее наслаждение от секса, должен оплачивать посещение ресторана, билеты в филармонию или оперу, делать подарки, и обещать жениться? Он же не просит, чтобы они платили за него, и честно предупреждает каждую, что не женится никогда. Однажды, он так сильно увлекся, что, даже, купил Мануэле серебряное кольцо, она была чуть старше его, очень красивая, с прекрасной фигурой, большой грудью, высокими бёдрами, умными глазами. Она чувствовала его, казалось, кожей, ничего не просила, не требовала, но становилась всё печальнее, и, наконец, от неё осталось только кольцо на подоконнике в холодной спальне его дома под Дюссельдорфом.

Перед командировкой в Россию, Ральф стал просматривать соответствующие странички в интернете на сайте знакомств. Не без помощи опытного Дэвида познакомился с Алисой, не знавшей немецкого, с плохим английским.

Кроме плохого английского, она слабо представляла юриспруденцию которой училась платно, на деньги родителей, оказалась скверной женой и никакой матерью, после ухода мужа, подкинула дитя родителям. Она выглядела не на свои 26, а на 19 потому, что кроме слоя грима и усилий визажистов, имела вид ничего не знавшей, не испытавшей женщины, пожизненного ребёнка. Мать велела «удачно выйти замуж, лучше за иностранца», подозревала, что среди российских мужчин её дочери дурака не найти.

Алиса считала, что очень понравилась немцу, и удивилась бы, узнав, что, именно, привлекло его, помимо стандартной внешности, а это была маленькая ссылка в графе «общие сведения» на сайте знакомств: вегетарианка.

Поскольку, все девушки похожи между собой, Ральф выбрал ту, которая не ест мясо. Его мама, опасавшаяся, что сыночка отберёт какая-нибудь ловкая женщина, считала, что так, как она, никто о нём не позаботиться, поэтому высылала с оказией, через сотрудников фирмы, любимые консервы, который производились в баварском городке, где родился Ральф, это был паштет из гусиной печени.

Как бы не нравилась Ральфу Мануэла, он чувствовал боль внутри, когда она за утренним кофе намазывала содержимое его персональной баночки на свой кусочек французского багета.

- Это мясо, - сказал Ральф Алисе по-английски, как только они въехали в квартиру, и подождал, пока не убедился, что девушка поняла его. Убедился и ушёл на работу спокойно.

Итак, содержимое первой баночки Алиса выложила на красивое блюдце, мейсенского фарфора, наследство бабушки Валерии Михайловны. Не набравшаяся пока опыта в делах аренды, хозяйка не спрятала его и не унесла в другую квартиру.

Кот без имени сожрал печень, облизал антикварный фарфор и икнул, еда показалась ему слишком вкусной. Он удивился, что печень закончилась, принялся нюхать вокруг, вопросительно смотреть на «хозяйку», и получил вторую банку, съел её уже не так быстро, с ленцой, закончил, шатаясь подошёл к двери и попросился на улицу.

Котяра пошёл не вниз по лестнице, а наверх, на чердак, протёк в щель между неплотно закрытой дверью и её коробкой развалился на старом керамзите животом кверху. Пройди мимо мышь, он, конечно, зацепил бы её когтями, но, только в том случае, если для этого не нужно было бы вставать.

Ральф пришёл в бешенство, когда вернулся с работы, установил в спальне ненужный ему телевизор, в спальне и, неожиданно, узнал, с трудом разобрав, путаный английский девушки, что какой-то кот слопал его любимые консервы.

Алиса не умом, а интуицией, как понимал жизнь гость, которого она недавно накормила, почувствовала, что до замужества в случае с немцем очень далеко, к тому же она намекала ему, что хочет попробовать ананас и дыни, которые продавались в дорогом магазине, напротив дома, но уже второй раз он приходил после работы с пустыми руками, и, видимо, сытый, то есть ужинал где-то, и её не приглашал.

Рассерженный немец прошёл в гостиную и сел за пианино, им вдвоём надлежало переговорить и перечувствовать плохое настроение от того, что он попал в чужую страну, где воздухом дышать невозможно, так он грязен, от потери двух баночек гусиной печени, от того, что придётся терпеть эту безмозглую идиотку. 

Пианино звучало, как оркестр, послышался посторонний шум или щелчок. Ральф перестал играть, вышел в прихожую, исчезли его подруга и её багажная, на колёсиках, сумка из прихожей. Он подошёл к окну, Алиса шла через детскую площадку по двору мимо скамейки, где недавно тусовались местные алкоголики, и везла за собой сумку, красную, как её шапочка.

Шла, держа возле уха мобильник. Два дня она не отвечала на звонки «спонсора» или «папика», женатого преподавателя, профессора ВУЗа, где училась. Она, «купила» у него первый экзамен, наивно предложив себя, больше ей нечего было предложить, ему так понравилось, что он продолжал оплачивать секс с ней. Теперь Алиса боялась потерять его, студенток вокруг много, а замужество откладывалось.

Ральфа снова бросили. Мужчина вернулся к пианино, и им снова было хорошо вдвоём, может быть, час, а, может быть, и два, но только божественные звуки Вагнера испортил колокольчик входного звонка.

Немец поднялся, прошёл в прихожую и открыл дверь. Это была не Алиса.

Женщина тонкая или худая, как тень, потому что одета в тёмное обтягивающее длинное пальто, чёрный большой шарф, закутывающий голову с концами на плечах, смотрела большими, серыми, в коричневых тенях, глазами на бледном удивлённом лице.

- Sorry. Русский не говорить, - немец хотел закрыть дверь.

- Do you speak English?

- Yes, I dо.

Далее два человека разговаривали на правильном английском, как это делают обычно иностранцы, только мужчина свободно, а женщина медленнее, подбирая слова.

- Я удивлена. Я ищу Фёдора Николаевича, Вы его гость? – спросила она.

- Нет, не гость, я снял эту квартиру два дня назад.

- Вот как. Простите меня в таком случае, до свидания, - и, потом, со слабой улыбкой, - ваш Вагнер звучит по-другому, Федор Николаевич не мог так играть, с самого начала я должна была это понять.

- Мадам знаток музыки? - удивился немец.

- Нет, профессионал, я даю уроки детям Фёдора Николаевича.

- О, мадам, зайдите, пожалуйста, мне кажется пианино настроено не совсем правильно.

У «мадам» было имя – Елена, утром она вернулась с родины, с Урала, где пробыла полтора месяца, её вызвали потому, что от рака умирал, и умер, при ней, отец. Этим и объяснялась чёрная одежда. Она привезла матери деньги. Те, что остались от похорон, положила в шкатулку, сообщила, где лежат, когда уже была в аэропорту, по мобильнику, чтобы у матери не было возможности отказаться и вернуть их.

С мужем они находились на гране развода, он переехал в другую квартиру, которую приобрёл после серии удачных гастролей, и давал ей почувствовать, что без его денег она пропадёт. Они прожили пятнадцать лет вместе, отсутствие наличности никогда не сказывалось на их отношениях, теперь семья разваливалась из-за того, что к нему пришёл успех. Он хотел, чтобы жена и дочь относились к своему мужчине по-другому, с особым уважением, а они умели его любить, только, так, как раньше.

Елена вернулась в город, четырнадцатилетняя дочь переехала к ней от отца без копейки денег, в холодильнике пусто, купить продукты не на что. В музыкальной школе, где  преподавала, зарплату выдадут недели через четыре. Пришлось обзванивать родителей учеников, с которыми занималась частным порядком, не дозвонившись, решила прийти, потому что жила неподалёку, попросить аванс за работу.

Она не отказалась, вошла в квартиру, которая ей была хорошо знакома, сняла сапоги, громадный шарф, Ральф помог с пальто. На женщине оказались чёрные брюки и облегающий свитер того же цвета с высоким воротом. Шея, очень длинная, выше ворота, и лицо отливали лунным светом в обрамлении тёмных волос, расчёсанных на прямой пробор и собранных в пучок ниже затылка. Волосы были густые, сильные, по пояс. Она прошла в комнату и села за инструмент.

С немцем говорили про старое пианино на чугунной раме, долго держащее звук, именно, оно и привлекло, когда выбирал квартиру, говорили про музыку, про исполнителей. Ей показалось, что играет он неправильно, а ему, что она несколько формальна при исполнении. Они попробовали игру в четыре руки, потом стали фантазировать на темы известных композиторов. И тут она очнулась, вспомнила, что дочери нечего есть, и засобиралась домой.

Немец пригласил «мадам» на чашечку кофе, на пять минут, Елена не хотела его огорчать отказом, но ожившее лицо её снова стало тенью или чёрно-белой фотографией.

В лице Ральфа тоже появилась озабоченность, он никак не мог сообразить, как сделать так, чтобы женщина пришла ещё раз.

Удивилась бы умная Мануэла, если бы увидела, как её бывший возлюбленный сам достал из холодильника последнюю чудесную консервную баночку, открыл её и приготовил бутерброд, нанеся тончайший слой паштета на кусочек багета к вечернему, некрепкому кофе.

Чтобы удовольствие было полным, гостья должна была разделить с ним радость не только от музыки, но и от лёгкого, вкусного ужина.

Елене запах паштета понравился, как и качество кофе.

- Очень вкусно, спасибо большое.

- Мадам, - наконец, придумал Ральф, - я хотел бы попросить вас дать мне несколько уроков музыки.

- Но вы и так хорошо играете, - сказала она, хотя не вполне осталась довольна его исполнением. У неё был синдром отличницы, всё должно быть правильно. Муж так не считал, учился хуже её, но добился успеха, а она нет.

- Прошу вас, - немец волновался, ждал ответа.

- Хорошо, - ответила она, и подумала, - надо соглашаться, денег, всё равно, нет.

- Сколько стоит ваш урок? - внутри мужчины шевелилась неуверенность или страх понести убытки из-за неожиданного мероприятия.

Елена ответила, что занимается только с детьми и назвала цену, Ральф удвоил её, это был пустяк, ведь речь шла об удовольствии музицировать и говорить с женщиной, которая его понимает.

- Сегодняшний день я уже считаю уроком, - Ральф достал евро.

Женщина не отказалась, оделась, взяла деньги, попрощалась и отправилась в обменный пункт и магазин. По дороге она думала, как посчастливилось ей познакомиться с чудаковатым немцем, и, как сложно будет заниматься с ним.

- Заново учить легче, чем переучивать, - это была последняя мысль о новом знакомом, далее конвертировали валюту, и она принялась закупать продукты.

Если бы Елена обратилась в этот вечер за деньгами к мужу, то стала бы другим человеком, а меняться в намерения её не входило.

Ральф тоже не хотел меняться, попроси его, даже, такая женщина, как Елена, о замужестве, он отказал бы, разумеется, но фокус в том, что она не попросила бы и не попросит, это было ясно и по тому, как держалась, и по обручальному кольцу на безымянном пальце. От этого он волновался и думал о ней весь остаток вечера.

 

Возвращение телевизора

 

Водка кончилась, друзья разошлись, Лера не подошла к нему, шестидесятилетний мальчик, несостоявшийся мужчина, Володя рассмеялся истерично и зло. Делать нечего, идти некуда, и получить деньги на водку у девяностолетней тётки сегодня уже не реально.

В детстве и юности он увлекался чтением, мотоциклами, потом женщинами и выпивкой. Чего он не переносил, так это работу. У него толстая трудовая книжка: поступил, прошло дня два или три, вечером привёл домой женщину, ночью выпил, куролесил с ней до утра, работу проспал. И так много, много раз, причём перерывы между устройством становились всё длиннее, пока не наступил сплошной перерыв.

Отца его убили в драке, когда Вове было два года. Сначала хорошенького мальчика кормили мать, бабушка, тётя и её муж. Бабушка умерла от старости, мама от какой-то нервной болезни, не выдержав попоек и возросших требований сыночка, тётка оказалась самой живучей. За Вовину жизнь она успела закончить институт, удачно выйти замуж, прожить с супругом легко, если не считать разногласий по поводу воспитания племянника. Два года назад она похоронила мужа и осталась один на один с очень большой проблемой: Вова хотел есть, пить водку, приводить в квартиру друзей, таких же, как он, играть в карты, и не собирался работать. Она любила его, как сына, и готова была по-прежнему кормить, но племяннику требовалось всё больше и больше, он наглел, чувствуя слабость старухи, оставшейся без поддержки супруга.

Женщины к этому времени отпали, то ли по физиологическим причинам, то ли потому, что начитанный Вова брезговал теми, которые крутились возле их пьющей компании с отёкшими лицами, и зубами через один.

Вова перед друзьями «косил» под интеллигента, потому что в разговоре ссылался не только на любимый роман «12 стульев», но и на Диогена, который, как известно, сидел в бочке и тоже, как Вова, ничего не делал. Вова хотел похвалиться перед собутыльниками знакомством с женщиной, на его взгляд неплохо выглядевшей, но, главное, от неё веяло благополучием и порядочностью, Лера не подошла.

Когда умерли бабушка, а потом мать, Вова приноровился торговать на улице, разложив на панели, статуэтки, мельхиоровые ножи, ложки и вилки, книги, старые шкатулки, бабушкины иконы, вышитые полотенца и прочее. Деньги кончались быстро, и тут умер тёткин муж, не допускавший беспутного племянника в своё жилище. Тётку он «обнёс» дочиста, ничего не осталось от красивых графинчиков, сервиза, хрустальных ваз, колец, золотых часов и браслета. Холодильник ему было не вынести, да и телевизор тоже, к тому же, он сломался неделю назад. Тётка имела приличную пенсию, но где прячет деньги, Вова не знал. Под подушкой, откуда она их доставала, всегда была тысяча или полторы, он не раз проверял, когда она, медлительная и уже не очень ловкая, отворачивалась к столу или выходила из комнаты.

Когда тёткино добро закончилось, Володя приспособился ходить по помойкам, собирать выброшенное, и продавать его на мостовой, но бизнес этот приносил всё меньше денег, не всегда удавалось собрать на бутылку.

После истеричного смеха он отправился в обход окрестных помоек.

Довольная собой, Валерия Михайловна, вернулась домой, переоделась, сообщила мужу, что идёт в гости к подруге, та приехала от родственников из Лондона и видела не только Тауэр, но и живого Абрамовича, после чего, поинтересовавшись, помнит ли муж, что она приготовила ему на ужин, поцеловав его, исчезла.

Супруг, вздохнув спокойно, посмотрел на пустое место, где стоял телевизор, достаточно легко вытащил из сумки и взгромоздил на тумбочку «монстра» с большой лучевой трубкой.

Поиграв пультом, перебрав несколько программ, убедился, что телевизор этот, хоть и работающий, его не устраивает. Пошёл в кухню мерить давление, манометр лежал в ящике кухонной стенки.

Странную вещь заметил он, когда супруга затевала какое-нибудь мероприятие, а, ещё хуже, совместную поездку в далёкие края, у него начинало скакать давление. Этот эффект пропадал, как только бурная её деятельность переходила в штиль. Жена добилась своего: сдала квартиру, получила деньги, успокоилась, давление мужа спало, помогли, наверное, и таблетки.

Мужчина, привыкший всё делать основательно, а не абы как, аккуратно вырезал из бумажного листа форматом А4 полоску, шириной сантиметра в два и чётко каллиграфическим почерком вывел на полоске бумаги слово: «работает». После этого он положил полоску сверху на телевизор, и на неё наклеил прозрачный скотч. Потом поместил телевизор вместе с пультом обратно в сумку, оделся и вышел с ней на лестницу. Попробовал на весу груз, сумка не показалась ему слишком тяжёлой, и он с улыбкой вспомнил смешного азиата, который выглядел, едва живым, пока поднимал ношу, а также тяжело дышавшую, в, сбившейся на затылок, шапочке, супругу. Ко всему прочему, она услышала от молодого человека комплемент, в кавычках, от которого закусила губу.

Мужчина подошёл к месту во дворе, огороженному для контейнера с отходами, и оставил там телевизор вместе с сумкой.

Далее направился в цифровой маркет, расположенный неподалёку, где не на «полученные деньги», как привыкла определять главный бухгалтер этой семьи, у которой одна тысяча, предназначенная для чего-то совершенно отличалась от другой тысячи, а, просто, на деньги, запас которых он считал достаточным и в рублях, и в валюте, выбрал и приобрёл нужный ему телевизор, обмотав коробку, взятой предварительно из дома, бичевой, чтобы удобно было нести одному. На обратном пути он заглянул на помойку и убедился, что его «старичок» исчез.

Дома он, не спеша, аккуратно развернул покупку, поставил на тумбочку, подключил к электросети, и, развалившись в кресле стал играть пультом и читать инструкцию. Закончилась напряжённая работа в институте по разработке морского оружия, споры, ругань, нервотрёпки при сдаче, испытания в морях, длительные командировки в Индию и другие страны. Теперь ему не хотелось никуда выезжать из дома, даже, просто, спешить. Жена ушла, стало тихо, давление спало, жизнь нормализовалась.

Это была седьмая помойка, которые обходил Вова, ничего ценного не нашёл, и, тут, на глаза ему попалась сумка. Вова не был физически слабым человеком, просто не привык напрягаться, да и водка не укрепляла мускулов. Вытащил её, везя по асфальту, за территорию помойки и начал оглядываться по сторонам, надеясь, встретить кого-нибудь из дружков.

Он мгновенно вспомнил: у тётки испортился телевизор и не покупает новый, «жмотина», из-за боязни того, что Вова продаст его. Источник получения денег на следующую бутылку определился.

Среди спешащих мимо, Вова узнал работника магазина в их доме, там работает соседка Вовы по квартире, Капа. Это был парень лет двадцати пяти в стиле «Шварцнегер» или Геракл, как называла его продавщица.

- Привет Лёша, слушай, закинь-ка к моей тётке эту сумку, жалко старую, живёт без телевизора, в мои годы, понимаешь, нет сил такие вещи таскать, - когда Вова приблизился к пенсионному возрасту, стало легче находить «отмазки» от любой деятельности.

Лёша поморщился, он уже несколько часов не был в магазине, боялся, что, добрая Капа, его фактическая начальница, рассердится. Место это его устраивало, в рабочее время имел возможность посещать спортивные и фитнес клубы, где не только качал мускулы, но и торговал из-под полы запрещёнными анаболиками.

Капу всё время обманывали мужчины, сначала муж ушёл к подруге, теперь уже бывшей, потом любовник развёл на деньги, пообещав вернуть, как только заработает, и исчез, второй любовник заразил плохой болезнью и так далее. В свои сорок пять она дала себе слово не верить мужчинам, отказывать всем, но никто ничего у неё и не просил. Она работала за гроши потому, что не могла расстроить уходом, хозяина, тот этим пользовался, и сама передвигала тяжёлые ящики с вином и пивом, потому что не умела быть строгой с красавцем-атлетом.

Лёша же сообразил, что часа полтора «спишет» «хозяйке» на бабку, с которой та живёт в коммуналке и очень жалеет её из-за племянника, этого алкаша, который к нему сейчас прицепился.

- Скажу, что устанавливал и настраивал телевизор, затравленной племянником, старухе, - подумал он, подхватил сумку и быстрым шагом направился к дому, в ту арку, с которой началась эта история, Вова почти бежал за ним.

На такой скорый шаг расслабленный старенький мальчик не рассчитывал и был зол на тётку, потому что пришлось напрячься, как на работе. Наконец, в той же парадной, из которой телевизор был вынесен часа два назад, и тоже на третьем этаже, Вова открыл соседнюю, со сданной квартирой, дверь, они вошли в коммуналку из пяти комнат. Геракл вытащил телевизор из сумки, бабка сидела на кровати, рядом с подушкой, охраняла полторы тысячи.

- Вот, достал тебе не новый, но, зато, только, за два куска, - проговорил Вова, включил телевизор, он работал.

- Быстро, быстро, старая, 500 рублей грузчику за работу.

Бабка забеспокоилась, достала полторы тысячи, 500 рублей передала Гераклу, которому удалось, всё-таки, заработать на этом телевизоре.

- Нет денег, с пенсии отдам, остальные - сказала старуха мужским голосом, протягивая Вове тысячу, она была не дура, привыкла, что за каждым действием племянника стоял какой-то подвох.

Вова пил целую ночь в пустой комнате с пролёжанным диваном и грязными простынями. На утро  потерял себя или же раздвоился, никто этого не понял. Соседи обнаружили, что он ходит по квартире, стучит в другие комнаты, в ванную и в туалет, и спрашивает:

- Вова, где ты, вы не видели Вову?

Старуху, которая половину ночи смотрела телевизор, тревожить не стали, вызвали скорую, и жители коммунальной квартиры были потрясены, как свободно санитары нашли общий язык с потерявшим себя, с какой лёгкостью, не сопротивляясь, ушёл с ними беспокойный сосед, с удовольствием ведя беседы на тему, что пил вчера и позавчера.

После работы Капа зашла к старухе, сказать, что Вова попал в больницу, спросила, не вернуть ли деньги и документы, которые старуха прятала у неё, она знала Капу с детства, укрывала её в своей комнате, пока непутёвая мать разбиралась с любовниками. Бабка предположила, что племянник вернётся неожиданно, и отказалась забирать свое добро.

- Пропадёт он, если умру, - не без оснований предположила пожилая женщина, - пойдём к нотариусу, я завещание на тебя составлю, а ты, уж, не подведи меня, пусть живёт в моей комнате, если свою продаст, а то пропьёт и эту.

- Я Вас не подведу, тётя, - искренно ответила Капа, потому что любила её и считала своей единственной родственницей.

- Знаю, что не подведёшь, только дурочка ты, облапошит тебя опять какой-нибудь мужик, - в глазах старухи была мудрость, повидавшей жизнь женщины, не позволившей людям и обстоятельствам себя поломать.

- Я всё помню, чему вы меня учили, - как робкая воспитанница, пробормотала неудачливый продавец своей наставнице.

- Помнить хорошо, но уважать себя нужно.

Старуха разнервничалась и прилегла, соседка оставила её, уходила с вопросом:

- Что же делать, если не за что себя уважать?

Жилище старой женщины, где нашёл новое пристанище громоздкий телевизор, и спальню, обречённого на одиночество, немца разделяла одна стена. Старуха была глуховата, и немец поздно вечером имел некоторое беспокойство от громких звуков, доносящихся через стену, но кровать его, широкая двуспальная, стояла в другом конце двадцатиметровой спальни, и он, всё-таки, заснул.

Если бы телевизор был одушевлённым предметом, как кот, например, то удивился бы, почему, чтобы переместить его из одного помещения в соседнее, понадобилось привлекать несколько человек, спускать и поднимать по лестницам в старой сумке, оставлять на улице около дурно пахнущего контейнера. Но телевизор был просто телевизором, он не умел удивляться, а просто кричал негодующими голосами ведущих каналов, "заводя" слушателей, гарантируя им неспокойный сон и чувства недоброжелательности или страха.

Володина тётка, в отличии от сверстниц, не интересовалась сериалами, переключая программы, она беспокоилась, не началась ли война, помнила, как отправляли её класс в эвакуацию, как в соседний вагон попала бомба. Многое забыла, а эта картина до сей поры перед глазами.

Благодаря, отрабатывающим большие гонорары, дикторам, она боялась глобальных катастроф: потепления или похолодания климата, таянья ледников и падения метеорита, ненавидела американцев, англичан, жителей Прибалтики и прочих, а, особенно, давних врагов, немцев, не представляя, даже, что потомок бывших захватчиков, «чистокровный ариец» спит за стеной, ему снится музыка Вагнера и русская женщина похожая на тень, появившаяся в его жизни неожиданно, и растворившаяся в большом городе, как звуки музыки, которые нельзя подержать в руках.

         
    Заполните обязательное поле
    Введите код с картинки
    Необходимо согласие на обработку персональных данных